Ближайшие российские конференции:
 
 
Сервис предоставлен Конференции.ru ©

Живу и помню…

№ 8-9(83-84), 01.10.2012 г.

История Новосибирской области, неотделимая от истории страны, — не только хронология событий и дат, но и людские судьбы как отпечаток времени, политической воли и ценности этих судеб для государства

Одной из таких «показательных» является история семьи переселенца из Украины в Томскую губернию Максима Акимовича Шапошникова, рассказанная его внуком — нашим современником — новосибирцем, доктором экономических наук, профессором Александром Арсеньевичем Шапошниковым. Личная судьба Максима Акимовича, как и всей страны, связана с именем Петра Аркадьевича Столыпина. Правда, Ново-
сибирской области в те времена еще не было, а был безуездный город Новониколаевск, входящий в состав Томской губернии…
Переселение безземельных и малоземельных крестьян за Урал, в Западную и Восточную Сибирь было только частью аграрной реформы, проводимой Столыпиным. И часть эта была столь хорошо продумана, так активно выполнялась и так строго контролировалась, что по сию пору поражаешься глубине и тщательности проработки отдельных вопросов, преимуществ, стимулирующих переселенцев. Назовем лишь некоторые: главе семьи предоставлялся участок в 15 десятин(15 га), а на остальных членов семьи — до 45 десятин! На семью выдавалось денежное пособие до 400 руб., что было гораздо больше двухгодовой зарплаты сельского рабочего. Помимо этого предоставлялась льготная ссуда на 25 лет в размере, зависящем от обрабатываемого участка, строительства дома, покупки сельхозмашин. Кроме того, на пять лет переселенцы освобождались от налогов и от воинской службы. Наконец, по инициативе Столыпина Министерством путей сообщения были разработаны и построены специальные вагоны для переселенцев, названные позже столыпинскими! В одной половине вагона — обычные спальные места, во второй — места для перевозки инвентаря и домашнего скота, чтобы переселенец в пути сам ухаживал за своей животиной. Кроме того в вагоне действовало водяное отопление, туалет и всегда готовый титан с кипятком. Вагоны считались четвертого класса, потому билеты для переселенцев в них стоили в три раза дешевле обычных! Но и это еще не все: перед переселением предусматривалась казенная (т.е. бесплатная) доставка смотроков для осмотра нового места…
Вот по этой программе дед мой, Максим Акимович Шапошников,1881 года рождения, с десятью соседями из села Яблонивка под Полтавой и приехал в село Гусельниково под Новониколаевском весной 1911 года.
Смотроки посмотрели и пощупали землю, съездили в уездный центр — село Легостаево, подписали нужные документы и вернулись за семьями. Из-под Полтавы дед Максим увез жену Лепестинью, дочку Матрену и единственную лошадь с конным плугом. Еще успели и к поздней запашке сибирской целины. Через четыре года у Максима Шапошникова стоял рубленый дом, пять окон по фасаду, в хлеву дремали пять коров, а в конюшне хрустели овсом четыре лошади, были и конные грабли, жатка, сенокосилка. Да еще и три сына народились один за одним, а всего в семье Шапошниковых было пять сыновей и одна дочь. Отец мой Арсений Максимович родился в 1920 году и был самым младшим. Хозяйство деда Максима считалось в селе образцовым, хотя и было далеко не самым крупным.
Но я увидел деда впервые не в Гусельниково, а лет в пять в селе Ургун, где он с бабкой Лепестиньей Яковлевной жил в избе со старшей дочерью Матреной (этот брошенный дом и теперь стоит на том самом месте в зарослях деревенского бурьяна на окраине деревни). Помню ослепительный зимний день, заваленные снегом по самые крыши дома, ярко синее небо и белейшие, невиданные в городе сугробы с вызывающе желтыми разводами, и не только в глухих переулках, но и на центральных улицах. Село Ургун в четырех километрах от железнодорожной станции Евсино было по нынешним понятиям плотно населенным. И школа в нем была двух-этажная, белая, а директор этой школы слыл едва ли не самым уважаемым в селе человеком.
Дед в ватнике и огромных белых пимах чистил снег. Он переехал в Ургун к дочери после того как его, культурного хозяина, в 1930-м раскулачили и сослали, слава богу, что не в Нарым, а на известковое производство на станцию Ложок. Там, за колючей проволокой, дед и отработал три или четыре года. Человек в известковой пыли сгорал за полгода, но дед попал в кладовщики, а потом и в счетоводы, ибо и считал, и писал, и читал очень хорошо. Дом и имущество Максима Шапошникова описали, семья разбрелась по родным и знакомым (слава богу, что не в ссылку). Дед же, вернувшись, купил старую избу дочке Матрене, которая к тому времени вышла замуж, и сам с бабкой переехал к ней.
С тех самых пор я так и вспоминаю его чаще всего: в ватнике, пимах и с лопатой! Причем не с летней штыковой, а с деревянной снеговой! Я не могу вспомнить деда, вскапывающего огород, или окучивающего картошку,— это, говорил он, бабьи дела. А вот с косой он управлялся лихо! У тетки Матрены была корова Галя, да и еще немало всякой скотины, и сена требовалось прилично. Дед даже мне, девятилетнему, сделал небольшую косу и брал меня с собой на покосы. На ближние покосы ездили прямо на корове Гале, запряженной в простую телегу. Галя этому ничуть не удивлялась, удивлялся я. Выезжать надо было очень рано, часов в пять, чтобы косить по росе. Дед шел первым и, вжикая косой, размеренно укладывал кошенину на росистую стерню. Мне отводили крайний небольшой рядок, либо вообще предлагали в одиночку выкосить небольшую полянку, тогда все огрехи были хорошо видны. А дед тем временем покрикивал на косцов, случалось, и посылал их по матушке. Еще до полудня косьба заканчивалась, и печальная Галя потихоньку везла нас к дому. Так продолжалось два или три дня — хозяйство у тетки было небольшое, не то что у Мелеховых или Улыбиных из романов Михаила Шолохова и Константина Седых. Там на покосы выезжали на пару недель. В конце пятидесятых, как известно, все личные хозяйства по инициативе Хрущева обложили такими непомерными налогами, что всю домашнюю скотину Россия пустила под нож, да и посевы многих культур сократились. Хрущев, как известно, был одержим идеей преобразования всех колхозов в совхозы и превращения всех видов собственности в общественную или общенародную. Даже личные автомобили считал буржуазным предрассудком, а все потребности в передвижении, как он говорил, успешно удовлетворит общественный транспорт. Кстати, до станции Евсино из Ургуна всегда ходили пешком: четыре км в любую погоду. Так и до сих пор. А у тетки Матрены осталась одна корова, три овечки и пяток курей.
Удивительно, что к 1913 году после реформ Столыпина Россия производила около 86 млн тонн зерна и продавала его всему миру. И сибирское, особенно алтайское зерно, в этих продажах было далеко не последним. Ибо с 1906 по 1912 год в Сибирь переселилось и осталось там более 2,5 (!) млн человек. Потому и площади сельхозугодий выросли на треть, а производство зерна — с 68 млн т в 1907 г. до 86 млн т в 1912 г.! А в учебниках истории, по которым учился я, беззастенчиво писалось о том, что Столыпинская реформа была неудачной, что многие переселенцы разорились и вернулись. Вернулись и на самом деле около 700 тыс. человек, но остались-то в три с половиной раза больше! Дед и про это мне рассказывал.
Их хохлятский край в селе считался зажиточным, но были, конечно, и бедные переселенцы. Дело в том, что с началом реформ по России покатился слух, что в Сибири текут молочные реки с кисельными берегами. И поехали в Сибирь так называемые самовольные переселенцы, без регистрации, без льгот с одним только желанием разбогатеть! Вот они- то и мыкались без земли, без жилья. Хотя и им пыталось помогать Переселенческое управление.
А дед Максим со своих 40 десятин (только зерновых!) продавал до четырех тысяч пудов хлеба. Позже от мамы я услышал, что это называлось стопудовым урожаем! Несбыточная мечта большинства советских колхозов: 16 центнеров с гектара с удобрениями, тракторами, комбайнами. Дед эти магические сто пудов собирал уже в 1913 году вручную! А вот после реформ Хрущева, с 1961 года Россия во все больших масштабах стала покупать зерно на Западе, в Канаде и США, а мясо — в Аргентине!
Когда началась целинная эпопея, отец мой активно участвовал в подготовке бухгалтеров для новых целинных совхозов (колхозов там вообще не было), ездил в Кулунду, на Алтай, в итоге получил медаль «За освоение целинных и залежных земель». Но вещи рассказывал ужасные, особенно о первых урожайных годах, когда горы собранного зерна, поливаемые дождями, горели. А элеваторов и зернохранилищ не хватало, да и вывозить было не на чем! Дед на такие рассказы только огорченно хмыкал и доставал новую бутылку самогона. Правда, после освоения целины производство зерна наконец превзошло уровень магического 1913 года!
Изба тетки считалась зажиточной, в доме были не только иконы в красном углу, но и книги, даже старый престарый патефон. Отсюда в 41-м ушел на фронт ее муж, Семен Иванович Зельков. Ушел и канул в неизвестность. Его судьбой занималась дочка Валя, даже писала Булганину, и отец мой, когда пришел с войны. В итоге из Минобороны пришел официальный ответ, что Семен Зельков пропал без вести под Ленинградом в 1943 году, извещение вручено его вдове! Тогда же! А тетка никакого извещения не получала. И небольшие деньги, приходившие на ее имя, кем-то клались в карман. «Химичили» на этом святом деле и в те суровые времена. В конце концов в 1954 году тетка получила за пропавшего без вести мужа аж 9,5 тыс. рублей, большие деньги по тем временам: отец,старший преподаватель ВЗФЭИ, получал в это время 1600 руб. Но и на этом история не кончилась: в конце 90-х из Сибирского Кадетского корпуса Валентине Семеновне Зельковой пришло письмо о том, что ее отец похоронен у села Погостье Кировского района Ленинградской области, экспедиция кадетов нашла медальон на месте боев.
В конце пятидесятых электричества в селе Ургун не было, как не было и радио, жили с керосиновыми лампами! Одна радость: раз в неделю приезжала кинопередвижка, запускался движок и в клубе показывались последние фильмы. Помню, с каким восторгом мы с дедом смотрели «Максимку». А тетка Матрена работала в колхозе, получая какие-то небольшие трудодни, регулярно отвозила молоко на молоканку, и дед еще подрабатывал где мог — от косьбы до плотницких дел. Два моих деревенских приятеля жили в избушках с земляными полами. Это было для меня очередным деревенским открытием. «А как же зимой?» — спросил я своего приятеля Сережку Кругликова. «Нормально, — ответил приятель, — соломы набросать да пимы не снимать». Валенки в Ургуне все называли пимами. И тетка, и дед вспоминали, что «когда шли колчаки» в 1919 году у них реквизировали все более или менее целые пимы — валенки, не только новые, но и подшитые.
Когда покос заканчивался, дед обязательно топил баню. Неважно, в субботу это случалось, или в другой день. Суббота назначалась банным днем по определению, как у Алеши Бесконвойного из рассказа Шукшина. Баня была старой, покосившейся и топилась по-черному. (Сейчас,как старый банщик, могу утверждать, что самый «вкусный» пар именно в бане по-черному!). Наша баня стояла на краю усадьбы, на берегу крохотного зарастающего озерца. И бросаться из бани в воду стало высшим наслаждением, здесь брал я у деда первые уроки банного мастерства. Мы ходили всегда «в первый пар». «Бабы пусть идут потом, им и того хватит», — говаривал дед, растапливая баню и доставая веники. Я по малолетству выдерживал на полке с дедом сколько мог. А он в запале хлестал себя веником по бокам и кричал мне: «Держись, внучек, … твою мать!» Он и приучил меня и к банной шапке, и банным рукавицам. А потом мы вместе прыгали с полка и с мостков валились в озеро, откуда в ужасе разбегались лягушки и головастики. После трех — четырех заходов мы пили хлебный квас и шли домой ужинать, где начиналось священнодейство. На столе дымился чугунок с вареной картошкой, а в русской печи шкворчала сковородка с чем-то вкусным. И тут дед обязательно доставал из потайного угла бутылку водки или самогона и, поминая добрым словом Александра Васильевича Суворова, выпивал стакан за легкий пар и доброе здоровье. Дед почти не рассказывал о прошлом. Может, я был для него слишком малолетним собеседником? Но если уж начинал говорить, то все его рассказы были связаны с какими-то событиями, пусть даже незначительными.
Так, однажды после бани и после ритуального стакана, мы услышали страшный грохот и вылетели из-за стола на крыльцо. Прямо над нашим домом на предельно малой высоте делала горку тройка реактивных истребителей с таким ревом, что хотелось вжаться в землю. Дело в том, что между Ургуном и Евсино летом всегда устраивалось летное поле, где какая-то часть совершала учебные полеты на первых МиГах, и зона закрывалась для мирных жителей. Потом мы с дедом, оглушенные, вернулись за стол, и тут-то он и рассказал мне про Первую мировую войну. Он ушел на германский фронт в 1915 году, хотя мог бы еще год-два подождать как переселенец. Но идти в бой «за веру, царя и Отечество» было, по его мнению, правильно.
Произошло это летом 1916-го на Западной Украине во время Брусиловского прорыва. Бежал он от полевой кухни к своему взводу, когда налетели «проклятые германцы» (он никогда не говорил немцы, только германцы). Дед упал на траву, а в каждой руке по семь котелков в специальных станках. Слышит только стрекот пулеметов да грохот пуль по железу. А когда налет кончился, все 14 котелков оказались пробиты, и пшенная каша потихоньку вытекает на родную украинскую землю. «Ну что, — говорил дед, — подхватился я и бегом до хлопцев, еще и поесть успели». Тут дед принял еще полстакана и затянул старинную песню «Брала русская бригада галицийские поля, и остались мне в награду два железных костыля!» Эту песню дослушал я через сорок с лишним лет в телепередаче «В нашу гавань заходили корабли»…
Моя мама, Евлалия Афанасьевна Шапошникова, была одним из организаторов сельского хозяйства, ибо работала в Управлении сельского хозяйства облисполкома и занималась вопросами районирования. Тогда-то, году в 56—57-м, у нас дома обедал легендарный Терентий Мальцев, ибо дом был рядом с выставкой. А дед Максим как раз привез в город очередную машину стародубки. Так и сошлись за одним столом за тарелкой щей и рюмкой водки почетный академик ВАСХНИЛ, Герой Соцтруда и раскулаченный культурный хозяин. Спорили о любимой мальцевской озимой ржи, о пшенице, гречихе. После первой рюмки быстро перешли на «ты», мама только успевала комментировать острые,не всегда нормативные высказывания. Расстались Терентий Семенович и Максим Акимович вполне довольные друг другом.
А еще дед Максим разводил кроликов, делал стеариновые свечи, в том числе и на продажу, и вообще был «страшно упертым хохлом». И умирать дед на 82 году своей жизни совсем не собирался. Да опять вышел случай… Он провалился под лед где-то под Ургуном, простыл, заболел и умер почти у меня на глазах от воспаления легких. Помню, взял я его холодную руку и услышал: «Вот так, внучек, видно смерть моя подходит, а ты живи дальше и помни меня!».
Вот с тех пор живу и помню…

Все фото из личного архива автора

Просмотров: 1271