Ближайшие российские конференции:
 
 
Сервис предоставлен Конференции.ru ©

Авангардное краеведение Андрея Шаповалова

№ 3(126), 06.04.2016 г.
— Открытие музея после реконструкции — завершающий или первый шаг?
— Это просто новый этап в жизни. Примерно такой же, как у человека, который много лет был прикован к постели, а теперь встал и пошел. Музей как институция не прекращал работу и во время ремонта, но не исполнял самую важную функцию — не работал для посетителя. А без него музей мертв. Сейчас мы ожили. И, судя по потоку после реконструкции, люди соскучились по музею. 
— Ремонт завершен. А есть ли ресурсы, в том числе финансовые, для дальнейшего развития?
— Нет, ведь все говорят о кризисе. У музея фактически нет бюджета развития, есть лишь обычный —  текущий. Хотя изначально, когда задумывался ремонт, было две программы: одна касалась финансирования ремонтных, реставрационных и проектных работ, а вторая  — «Модернизация государственных музеев Новосибирской области» — была рассчитана на развитие двух музеев — художественного и краеведческого. Предполагалось, что после окончания ремонта нам должны быть выделены средства для создания экспозиции. Это была очень грамотно выстроенная стратегия: хотелось сделать музей «один раз», чтобы в ближайшие пять — шесть лет он не требовал каких-то могучих вложений. К сожалению, не получилось: во-первых, затянулся ремонт, а во-вторых, в 2014 году кончились деньги, и программу модернизации  попросту закрыли. Поэтому все, что мы сейчас показываем, сделано частично на деньги, которые нам успели выделить, частично  — на заработанное самостоятельно. 
В итоге получился не такой музей, как хотелось — денег не хватило. Мощных вливаний в ближайшее время тоже не предвидится  — сегодня мы должны перераспределять  то, что у нас уже есть, зарабатывать еще и, уже исходя из этих средств, постепенно выстраивать все так, как хотели изначально. И кое-что уже сделано. Например, мы спроектировали экспозицию «История Новосибирской области», исходя из ультрасовременных тенденций. 
— А каковы они?
— Музейная композиция сегодня дополняется многоуровневым мощным интерактивом и мультимедийным контентом. Речь идет о долгоиграющих мультимедийных историях,  когда каждый реальный предмет служит некоей точкой входа. Например, любая сибирская монета может сделать отсыл на множество других, в настоящее время не представленных на выставке. Следующим уровнем является шаг от сибирской монеты к истории Монетного двора, далее — монетному делу в России и так далее. Мы хотели предоставить посетителям возможность виртуально добавлять, находясь прямо в зале, имеющийся  у них контент по монетной тематике, то есть сделать их соучастниками творческого процесса. Это еще одна важная тенденция: человек сейчас — не просто потребитель информации, никто не приходит в музей образовываться или повышать свой культурный уровень, все приходят удивиться, отдохнуть, приобщиться, заняться творчеством… 
Стоимость мультимедиа для одного зала составляет порядка восьми миллионов рублей. Таких залов, по нашим предварительным замыслам, должно было быть пять. Этих денег нет. Однако все равно самое важное в музейном деле — предмет. Именно вокруг него все крутится. Из-за отсутствия денег он никуда не денется, поэтому мы найдем пусть не ультрасовременные, но не менее интересные способы его подачи. 
— Какие новые технологии пришли в музейное дело?
— Смотря что считать технологиями. На самом деле пришло очень многое. Но знаете, чем российское музейное дело отличается от мирового? В нашем — меньше денег. Причем в разы. У нас очень мало специализированных, построенных по современным технологиям музейных зданий и помещений, правильно оборудованных — просто единицы. Понятно, что ни о какой красивой музейной архитектуре речи вообще не идет — в стране нет на это средств. Чаще всего в музеях среднего уровня их нет даже на комплектование коллекции и элементарно — на качественное оборудование и создание благоприятных условий в хранилищах. Поэтому технологии есть, но денег на них у нас нет. Пока сотрудники российских музеев хвастают лишь «правильными» витринами и оборудованием для хранилищ, что означает лишь одно — этого крайне мало. 
Но при этом нужно сказать, что в ходе ремонта — реконструкции и модернизации — мы заняли очень хорошие позиции: сегодня многие коллеги приезжают посмотреть, как устроены наши хранилища. У нас есть дорогое российское оборудование, сделанное в Санкт-Петербурге по импортной технологии, есть то, что мы с сотрудниками сами проектировали и  заказывали в Новосибирске и Омске. В ходе эксплуатации выясняется, что оно не хуже, а может быть, даже лучше зарубежного. 
— В одном из интервью Вы назвали себя достаточно современным человеком, понимающим рыночные тренды. Каковы эти рыночные тенденции в музейном преломлении сегодня?
— Мы работаем на рынке. Причем не образовательном, а на рынке развлечений. Когда человек собирается идти в музей, он не задается вопросом, куда бы пойти, чтобы узнать что-то новое. Как правило, он решает пойти в музей, отвечая на вопрос, как провести свободное время. И музей конкурирует со всеми участниками рынка свободного времени — кинотеатрами, театрами, другими музеями, ресторанами. В связи с этим мы должны хорошо знать и понимать свою аудиторию — чего хотят люди, на что пойдут, что мы можем предложить из того, чего нет у наших конкурентов. Именно так мы и работаем. Еще и вопреки довольно ужасным мифам, один из которых звучит так: в музеях давно ничего не меняется, а в пыльных углах сидят спящие старушки. Но музеи уже давно не такие! Я горжусь своими смотрителями: мы выстроили такую службу гостеприимства, которая не только не мешает комфортному отдыху в музее, но и способствует ему. Ведь чем комфортнее посетителю, тем больше вероятность того, что он придет к нам еще раз и расскажет о нас друзьям и знакомым. Качественный продукт и не менее качественные условия его потребления — и есть наш рынок. 
— Рынок — это, в первую очередь, спрос, в том числе на культуру.  Есть ли он сегодня? Не скорректировал ли его кризис? В тяжелое финансовое время некоторым хочется отвлечься от материального…
— Спрос есть. Но кризис его отнюдь не увеличил. Я работал в музее в 90-е: потока посетителей не было, концертные залы стояли пустыми, театры — полупустыми. Когда не хватает денег даже на еду, а зарплату задерживают на два-три месяца, не до культуры. Из публичных пространств, предлагающих услуги за деньги, культура уходит в форматы бесплатных посиделок, квартирников и тусовок. 
Сегодня ситуация иная: у многих уже сформировалась привычка потреблять услуги культуры — человеку все равно нужно отдыхать эмоционально, и он готов какую-то часть средств на этот отдых тратить. Возможно, количество этих людей сократится, но в любом случае  культура Новосибирска сделала совершенно очевидный мощный шаг вперед за последние годы. Я очень люблю после обеда выходить в зал, чтобы оценить приблизительное количество посетителей. После нового года мы приняли большую волну желавших посетить музей первыми после открытия, поставить себе галочку: «музей взят». Сейчас пошли более вдумчивые посетители. Хожу по залам и понимаю — их много. Поэтому серьезного кризиса я пока не вижу. 
— Каким видят музей посетители, каким — Вы. И насколько эти «картинки» совпадают?
— Не знаю. Я не могу посмотреть на свой музей глазами посетителя в силу профессиональной деформации. Я даже на чужой музей не могу смотреть глазами посетителя: иду и вижу, что сделано хорошо, а что плохо. Когда вижу недоделанные моменты, начинаю очень переживать. Однако посетитель, скорее всего, этого не заметит.
Открытие музея после ремонта было для меня в этом плане большим уроком. Мы поставили себе задачу сделать к открытию выставку европейского типа, чтобы каждая вещь была достойно подана, не было мельтешения предметов. Я вообще люблю предметы: мне кажется, лучше увидеть один вместо десяти, но увидеть его правильно. Итог нашей работы мне очень понравился, потому что соответствовал моим представлениям о том, как надо подавать музейный предмет. Каково же было мое удивление, когда  на второй или третий день работы  в интернете и книге отзывов стали появляться мнения посетителей: «пустовато», «мало предметов», «могли бы побольше показать»… Вот так: ты хочешь как правильно, а люди хотят массовой помойки, среди которой и разглядеть ничего не успевают. Для меня сто предметов — это уже выставка, двести — это уже большая выставка, пятьсот — вообще что-то запредельное.
— Андрей Валерьевич, в последнее время довольно часто можно слышать о новом краеведении. Что это?
— Каждый понимает его по-разному. Одни под «новым» подразумевают краеведение не про исторические события, а конкретных людей — персонифицированную историю, не глобальные процессы, а судьбы людей в их совокупности. Но это все красивая риторика: показать на деле историю людей, исключив ее из общего контекста, никто никогда не пробовал. Кроме того, есть разговор о новом как отказе от старого. И тут нужно понимать, а что есть «старое краеведение». Их было два. Дореволюционное подразу-мевало, во-первых, сбор самых широких сведений о собственном крае, их накопление и научную интерпретацию, во-вторых, занималось просветительской и образовательной работой с населением в попытке включить его в глобальные контексты. Именно в тот период строили музеи «обо всем»: члены Русского географического общества привозили из Тибета и Америки всякие чудеса, чтобы посетители музея могли познать другой мир. С моей точки зрения, дореволюционное краеведение — самое правильное. В советское время в краеведении изменились установки: знай и люби свой край и не лезь в глобальные процессы. В соответствии с идеологической линией и необходимостью показать ведущую роль коммунистической партии, рабочих и крестьян музеи стали строить совершенно одинаковые экспозиции «от Адама до Потсдама». 
И когда мы говорим о новом краеведении, речь идет об отказе от советской модели, в которой музеи до сих пор живут. Но у меня есть тихое ощущение, что просветительская функция музея исчезла сама по себе за невостребованностью. Я являюсь сторонником краеведения «здесь и сейчас». Энциклопедически краеведение — это 
изучение истории и природы определенного региона. Я считаю, что краеведение — это не только история природы, это еще и то, что происходит с нами здесь и сейчас. Музей, занимаясь краеведением, должен не столько изучать и документировать происходящее, сколько принимать в нем участие. 
Именно сейчас идет процесс поиска разных подходов к краеведению, многие пытаются нащупать новые пути. 
Я — сторонник раскраеведения. И считаю, что краеведческие музеи в крупных городах нужно уничтожить — не как институции, а превратив в нечто большее. Краеведение накладывает на музей определенные рамки, которые сегодня крайне важно раздвинуть.  Многие, кстати, уже начали это делать.
А вот в малых городах, я думаю, стоит если не отказаться от краеведческого музея в принципе, то непременно найти важную изюминку, некую соль, которая сделает его непохожим на соседний город. Например, в Сузуне дан мощный старт обновлению: история монетного двора здесь настолько велика, что краеведение по сравнению с ней попросту теряется. Такая же история с Колыванью, где мы, как методический центр, рекомендуем сконцентрироваться на купеческой сути. В Куйбышеве мы сегодня говорим о Сибирском тракте, Карасуке — о музее Кулунды и так далее. 
По сути, новое краеведение сегодня — это то, что каждый музей должен о себе переосмыслить. А само по себе краеведение в корректировке не нуждается: нам нужны и история, и природа даже в новых форматах. 
— Каждый музей, как известно, отличается своей особой атмосферой. Какая она у Новосибирского краеведческого музея?
— Мы — авангард. Мы —  те, кто идет вперед и хочет развиваться. Моя политика — это открытая дверь — как для сотрудников, так и для публики. Поэтому движение вперед и открытость — тот дух, который мы творим в музее. Кроме того, нам бы очень хотелось создавать атмосферу удивления, особой необычности: если человек удивится в самый первый визит в музей, ему обязательно захочется продолжить!  
Елена ТАНАЖКО
Просмотров: 683