Ближайшие российские конференции:
 
 
Сервис предоставлен Конференции.ru ©

А годы, как взводы, идут в наступленье...

№ 7-8(142-143), 30.08.2017 г.
И наших постоянных читателей, хорошо знакомых с разносторонностью его знаний и природным даром излагать свои мысли «по-писательски», уже  не должен удивить тот факт, что поздравить именинника с очередной круглой датой мы решили, предоставив ему самому журнальную площадь для интереснейших воспоминаний 
Моим друзьям-товарищам  
из НИИ комплектного электропривода  
(НИИКЭ) посвящаю
 

Фантомас

В жизни любого человека проходит и радостное время сочинять стихи, и наступает грустная пора писать мемуары. Тем более на фоне все больших легенд и домыслов относительно советского периода в истории нашей страны. Нельзя сказать, что описанное ниже типично для тех времен. Но два бездумных разгрома властью одного из лучших научно-технических коллективов  СССР — фактический эпизод из той жизни. Для меня он стал вновь актуальным в связи с событиями вокруг современной российской науки. Действующие лица поменялись названиями и местами. Не стало выше признание ценности тех, кто всегда определял и будет  определять будущее нашей Родины впредь. Не меньшими остались их надежды на справедливость, что вот-вот польется сверху по вертикали…
В первый год моей работы в НИИ комплектного электропривода далеко было до того, чтобы меня считали равным себе другие завлабы и начальники отделов. За их плечами работали станки с ЧПУ, электровозы и электрокары бегали на разработанных ими приводах. А тут рядом с ними — гуманитарий, в технике еле разбирающийся, несмотря на непрерывное чтение учебников и справочников. Поэтому, когда моя заводская лаборатория сдала первую разработанную нами диагностическую установку, с десяток ведущих специалистов института по очереди приезжали в цех двусторонних печатных плат и садились за эту установку проверять только что изготовленные платы. Посидев иногда по часу, они вставали, пожимали мне руку и уходили молча.  Ни один не поздравил, ни один не сказал хотя бы слово одобрения. Все, как один, уходили, не сказав ни слова. 
Но уже в начале следующей недели, появившись в институте, я понял, что со мной случилось нечто особенное. Те, кто до сих пор удостаивал меня в коридоре едва заметным кивком приветствия, теперь останавливались и начинали разговор, как правило, к работе не относящийся. Было видно, что в их глазах, в глазах людей, кого я считал (честно скажу) выше себя, я стал равным. Я никогда не думал, что гуманитарии хуже технарей. Но я оказался среди разработчиков и нутром почувствовал, что жизнь среди них — сама по себе счастье. Оно в каждом слове и интонации, в каждом взгляде и усмешке. И вот теперь я добился своего: я стал одним из них, и начинается настоящая жизнь.
Но радость эта была вскоре омрачена. Впервые с момента перехода в НИИКЭ я был в отпуске, когда в институт пришла разнарядка отправить несколько десятков сотрудников на заводской конвейер для сборки люминесцентных светильников. Институт тогда включили в объединение «Электроагрегат», куда входили, кроме института, еще три завода. На одном из них и выпускали светильники, не связанные ни с основной продукцией завода, ни с технологией. Построили самостоятельный цех. Хуже всего было то, что поставили сборочный конвейер, а сборщиков в штате не предусмотрели. Да тогда даже АвтоВАЗ сборщиков на самый известный в стране конвейер вербовал по аэропортам из кого попало. Но план по светильникам на завод уже спускали. Основное время конвейер попросту стоял, и приходилось устраивать авралы. Поэтому последние две недели месяца по объемам производства во много раз превосходили первые. Бывали авралы и покруче. 
Как-то раз я оказался в цехе во время «вскрытия НЗ». Неприкосновенным запасом называлась пятилитровая бутыль со спиртом, постоянно находившаяся в сейфе начальника цеха. Иногда сейфом распоряжался мастер: ради дела не всегда следует вертикаль власти держать вертикально. Доставали эту бутыль, наливали до половины в графин с притертой стеклянной пробкой и доливали водой. Спирт от обиды мутнел, но ненадолго.  На большом столе, где во время обеденного перерыва обычно резались в домино, на листах чистой фанеры раскладывали бутерброды и ставили граненые стопки, а также один или два графина. Наступала бессрочная смена, которая однозначно должна была закончиться выполнением квартального плана и могла быть прервана только  двухчасовым сном в уголке. 
К графинам прикладывались далеко не все. Основная часть берегли здоровье и работали, чтобы не подвести других. Не могу забыть, как лучший фрезеровщик цеха наприкладывался к графину так, что не стоял на ногах. И двое товарищей, совсем или более-менее трезвых, взяли его под руки и повели к станку. Не вполне понимая, что происходит, я встал на пути у троицы: «Ребята, вы что, ему же руку оторвет!». «Цыц!» – сказали мне носильщики фрезеровщика и потащили его дальше. Как только тот взялся правой рукой за рукоятку станка, его обмякшее тело вмиг затвердело, глаза сфокусировались, и вторая рука уже очень уверенно взялась за другую рукоятку. Это был многооперационный координатно-фрезерный станок, рядом с которым растерялся бы не один станочник. На мое удивление, работа пошла, одна операция сменяла другую, и мне оставалось только спросить, когда же придет время забирать специалиста обратно от станка к столу. Мне объяснили, что, когда протрезвеет, сам попросится или даже сам дойдет, что на их памяти, правда, бывало реже. Думаю, Джеки Чан, побеждавший многих в пьяном стиле, ничего бы в том стиле не отфрезеровал. Бить по физиономии не промахнешься и в сантиметрах, а фрезеруют все-таки в микронах.
«Вскрытие НЗ» рассчитано было на незаменимых станочников, а на конвейер сборки светильников можно было поставить любого, кто умеет держать отвертку с правильной стороны. Потому раз в квартал на авральные десять рабочих дней из сотрудников института формировали сборочные бригады. Без выходных получалось полторы недели. Половина приходила в институт по вечерам после смены на конвейере. Не только из интереса — поджимали сроки, нависала и военная приемка.
Директор НИИКЭ Владимир Иванович Русаев — один из тех, работа с кем вспоминается потом всю жизнь. Например, он придумал принцип, который систематизировал все работы НИИКЭ по автоматизации производства: 8 часов работы людей, 24 часа работы оборудования. Только спустя 20 лет принцип «8-24» был принят японцами как основной в той же сфере.  А тут эта умная до редкости голова в ответ на очередной призыв собирать светильники  решил рискнуть. Русаев скомплектовал бригаду временных сборщиков из одних кандидатов наук. Технических, потому как я, единственный в коллективе кандидат экономических наук, был в отпуске. Расчет был на то, что директор завода устыдится и не будет больше отвлекать от работы квалифицированных инженеров. Директор стыдиться не стал, а пожаловался генеральному директору объединения. Тот посчитал это дело политическим и пожаловался в свой партком. 
Партком объединения оценил поступок не только как политический, но  выходящий за рамки отдельно взятого предприятия, и посоветовался с райкомом. Райком справедливо указал на то, что предприятие, выпускающее светильники, находится не в их, Дзержинском, а в Кировском районе. На недоработку другого райкома натравили телевидение. А на телепередачу среагировал уже и областной комитет КПСС. Ну а там, в обкоме партии, решили оценить происшествие как злостный саботаж по политическим мотивам и общей несознательности. Подготовили заседание бюро обкома, на котором коммуниста В. И. Русаева должны были изгнать из партийных рядов, а соответственно, из директорского кресла тоже. Но вмешалась в его судьбу отраслевая вертикаль власти.
За день до предполагаемого заседания бюро обкома из Москвы прилетел человек с приказом министра о переводе В. И. Русаева в Севастополь на оборонную тематику. А когда Русаев не явился на бюро, пришедший вместо него главный инженер, и. о. директора Шугрин,  сообщил, что Русаев уже в Новосибирске, к сожалению, не работает, переведен на Украину с понижением в должности и уехал туда вместе с семьей, снявшись, соответственно, с партийного учета. Последнее вряд ли было правдой, но сработало. 
Чтобы справедливость окончательно восторжествовала, вослед Русаеву обком и два парткома (института и объединения) устроили чистку руководящего состава. Неожиданно выяснилось, что среди заведующих лабораториями много евреев. Тут уж партия стала действовать по принципу «вспомнить все». Вспомнили, что  НИИКЭ был создан на базе КБ бесконтактной автоматики завода 
«Тяжстанкогидропресс» имени Ефремова. Вспомнили, что руководитель этого самого КБ Яков Бровман после долгих и подозрительно настойчивых мытарств уехал с семьей в Израиль. Да еще уговаривал уехать других. Вспомнили, что именно для тех, что остались, создали этот НИИКЭ. Думали, на благо Родины, а оно вон как получилось. Потом, уже «вдогонку», заведующему лабораторией перспективных исследований Феликсу Кочубиевскому досталась перспектива в 2,5 года общего режима по статье 190-1 Уголовного кодекса РСФСР за «систематическое распространение  заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Это на «открытие НЗ» глаза можно было закрывать, а тут — никак нельзя…
Художественной частью разгона НИИКЭ стала заказная статья в газете «Советская Сибирь», написанная для антуража заслуженным ветераном Великой Отечественной войны. В статье клеймилось позором зазнайство руководства института и потеря им чувства реальности, объяснялось, насколько необходимо навести в институте элементарный порядок. В доказательство — цитата из иронического письма министра авиационной промышленности СССР Петра Васильевича Дементьева о том, что в СССР только коллектив НИИКЭ сможет сделать станки с ЧПУ, способные изготавливать крылья самолета ТУ-204. Иронию в письме увидел один лишь автор заказной статьи, министр написал его всерьез и по делу. Но статья получилась с издевкой, вполне сносной для читателя.    

Кража Фантомаса

Воспоминание о первом разгоне НИИКЭ — хороший повод вспомнить о том, как КПСС руководила электротехнической отраслью. В очередном Постановлении нашего главного партийного органа упомянуто было о необходимости внедрять в советскую жизнь двигатели постоянного тока с постоянными магнитами,  самые передовые в мире. Так им наверху казалось после консультаций с ближайшими к ним учеными и специалистами.
Начиналось плавно. Генеральный секретарь ЦК КПСС — дорогой Леонид Ильич Брежнев в речи на пленуме ЦК указал, что «нас ждет огромная работа по созданию машин, механизмов и технологий как сегодняшнего, так и завтрашнего дня. Предстоит осуществить автоматизацию производства, обеспечить широчайшее применение компьютеров и роботов, внедрение гибкой технологии, позволяющей быстро и эффективно перестраивать производство на изготовление новой продукции». Вообще, когда политика вмешивается в технику, ничего хорошего, кроме плохого,  обычно не получается. Партийцы в условиях централизованной экономики делали это постоянно, но на порядок превзошел наших партийцев британский парламент, который всерьез дважды голосовал: сначала за то, что электрический ток течет от минуса к плюсу, а потом – что от плюса к минусу.  
Но наши московские конкуренты были территориально ближе к ЦК КПСС. Они и дописали, что все это «в значительной степени связано с развитием и применением быстродействующего автоматизированного электропривода». Такая добавка ничего не значила для членов Политбюро, но по прилагательным к слову «электропривод» в институте догадались, что речь идет о тех приводах, от которых за рубежом уже уходят: о двигателях постоянного тока с постоянными магнитами. НИИКЭ же занимался цифровым управлением асинхронными двигателями, более дешевыми и более перспективными .
И когда мы узнали, что в Новосибирск приедет президент Академии наук СССР академик Анатолий Петрович Александров, было решено воспользоваться неожиданной оказией. За бритую голову и выдающиеся научно-технические открытия его за глаза без иронии и вполне доброжелательно называли Фантомасом. Академик прославился расчетами теплоотдачи в атомных  реакторах и, наверное, еще многими расчетами, нам до сих пор неизвестными. Как президент большой Академии он должен был вникать в глубины всего научно-технического прогресса. Меня попросили сделать невозможное: украсть Фантомаса и привезти его на завод «Электроагрегат», где эта новинка стояла.  О том, что это за новинка, скажу потом, уже глядя на нее глазами академика. Сначала нужно объяснить, почему я быстро и с радостью согласился украсть Фантомаса. Во-первых, меня приняли как своего технари, это нужно было отрабатывать, несмотря на внедренные разработки. Во-вторых, я думал, что некоторые помнят, хотя и вида не показывают, что тогда, перед разгоном института, я специально ушел в отпуск, чтобы не подставляться и не идти собирать светильники. Мне слова никто об этом не сказал, но могли же подумать.
Как положено, важный гость в первую очередь наносил визит в Новосибирский обком КПСС. Если бы он проехал мимо, сразу в Академгородок, его бы не поняли. А если ты президент Академии наук, тут других вариантов не остается, отметиться у партийного руководства нужно обязательно. На знании этих правил и был разработан план похищения Фантомаса. В обкоме на нашей стороне были всего лишь два инструктора отдела промышленности, тогда как академик приезжал по линии отдела науки. Это накладывало определенные трудности на переадресацию Фантомаса.
Мне заранее пришлось покрутиться, чтобы достать черную Волгу, похожую на ту, что привезет Фантомаса в обком. Номер у подставной Волги должен был быть таким, чтобы ни один гаишник не посмел остановить. Его было достать сложнее, а поддельный номер опасно вешать. Что случится — потом не отвертишься. Решили написать заявку на якобы утерянный номер. Через два дня получили замену. В общем, к нужному времени все было готово: рядом с черной Волгой для поездки Фантомаса на юг, в Академгородок, стояла неотличимая от нее Волга, которая повезет его на север, в Дзержинский район, на завод «Электроагрегат». В условленное время я стоял у клонированной Волги и ждал. Из дверей обкомовского подъезда высунулся Саша, знакомый мне инструктор отдела промышленности, и стал призывно махать мне рукой. «Пойдем, тебя представят», — сказал он и, пока мы поднимались на третий этаж, объяснил, что полдела сделано. Фантомаса под каким-то предлогом препроводили из отдела науки в отдел промышленности. В приемной заведующего отделом промышленности стоял зам этого заведующего. Он был в теме. Когда академик вышел из кабинета в приемную, зам слегка поклонился, сделал шаг в сторону и сказал: «Вот Ваш сопровождающий, Юрий Петрович». Академик протянул мне руку: «Добрый день». Рука была твердой и большой. 
Анатолий Петрович Александров был старше меня почти на сорок лет. Но сразу показалось, что мы друг друга знаем давно, а разрыва в годах вообще никакого нет. Поэтому через десять минут после отъезда от обкома я во всем сознался. Академик посмеялся, не было ни тени возмущения. С другой стороны, он вряд ли мог подумать, что это моя инициатива. Если в деле замешан обком, что тут возмущаться. Потом также весело он сказал, что мне может влететь. Я согласился. Тут же началась беседа, точнее мои ответы на его вопросы, каждый из вопросов изумлял. Это была беседа с живым классиком, я и не думал, что встречу его вживую. Когда я родился, Фантомас уже работал над атомной бомбой, а еще до моего рождения — над защитой кораблей от магнитных мин. Мой собеседник был не энциклопедист, которого о чем ни спроси, все знает. Он не очень разбирался в современных тонкостях электропривода, но умел задавать вопросы так в точку, что ко мне пришла уверенность: когда приедем, он будет разговаривать с конструкторами на равных. Контакты с такими людьми обучают человека с бешеной скоростью. А тут не просто контакт на мгновение, а полчаса в машине с глазу на глаз. Нужно было пользоваться возможностью. Получалось  у меня не очень, как ни старался. 
Наконец, мы подъехали к заводской проходной, и я вздохнул с облегчением: довез-таки. Преду-прежденный заранее охранник (не проверять документы ни в коем случае!) отсалютовал и поднял шлагбаум. Мы въехали на заводскую территорию и вошли в инженерный корпус. По лестнице — на третий этаж, и вот она, цель нашего путешествия. Станок, действительно, был техническим чудом. Огромная для небольшой комнаты серая гранитная плита толщиной в полметра занимала почти все помещение на уровне пояса. Было непонятно, как ее сюда затащили. Разве что краном через окно, да и то с раскачкой. С двух сторон она держалась на мощных литых стойках. Наверху две стойки соединял такой же серый гранитный блок. На блоке висели блестящие алюминием на сером фоне камня четыре электромотора со сверлильными головками. 
Применить гранит для изготовления станины придумал какой-то наш изобретатель. Если станину делать из литого металла, то нужно ждать лет двадцать, чтобы в ней снялись все внутренние напряжения и станина перестала сама собой деформироваться. Я лично видел горы этих станин на заводе имени Ефремова в Кировском районе Новосибирска. Каждая отбывала свои 20 лет сибирской ссылки в жару и мороз. Выдержка таких станин ценилась настолько, что сначала итальянцы, а потом японцы покупали наш станок в комплекте, а купив, оставляли только станину, выбрасывая все остальное. 
В гранитной плите нашего станка была проложена сеть канавок с упакованными в них плоскими медными проводниками. Эта сеть была плоским статором асинхронного двигателя. Ротором (точнее, подвижной частью) работал стальной прямоугольник, похожий на корытце. На нем лежали четыре печатных платы, в которых станок должен был сделать по нескольку тысяч отверстий. Прямоугольник-корытце официально назывался паллетой. Рабочие чаще называли его «протвень», от книжного «противень».
Хорошо присмотревшись, в гранитной плите можно было увидеть отверстия. Эти дырки вниз в гранит были моей личной гордостью. «Протвень», притворяясь ротором, летал по гранитной плите над сетью проводников с ускорениями в 4G, то есть вчетверо больше, чем ускоряется падающее на землю тело. И он летал, как по маслу, то есть на самом деле буквально по машинному маслу, поступавшему из дырок, откуда на поверхность плиты едва заметными плоскими фонтанчиками выдавливалось масло. Я был ответственным за расчеты по системе подачи масла на поверхность плиты, называлось это «ответственный за смазку». Конечно, я ничего тогда не смыслил в гидравлических расчетах, но поручение дано было именно мне. Авансом выдали премию, которую я передал двум сотрудникам Института гидродинамики в Академгородке. Они все расчеты и сделали: по насосам, давлениям, диаметрам и расположению отверстий.
В нашем гранитном станке вообще не было трущихся поверхностей. Те же два сотрудника Института гидродинамики, но уже за чью-то другую, не мою, премию, рассчитали вихревые потоки в электромоторах сверлильных машинок. И получалось, что «протвень» с космической скоростью носится по маслу, а крутящиеся сверла висят в воздухе. Ничто ни обо что не трется, и потому при работе станка тишина стояла неправдоподобная. Только шлепки сверл о печатные платы сливались в единый шелест из-за десяти счетверенных шлепков в секунду. Чтобы враз просверлить четыре отверстия, двигатели со сверлами, висящие на консоли, делали практически незаметное глазу движение вверх-вниз. Машинка тюкала печатную плату сверлом, раскрученным до четырех тысяч оборотов в минуту. Гордость это была уже не моя, а заведующего лабораторией роботов Володи Севастьянова, с которым мы потом будем рядом переживать лихие девяностые. 
Кто-то сзади сказал академику, что скорость — 10 отверстий в секунду в расчете на одно сверло. Фантомас как-то проверил по своим часам. Одобрительно покачал головой, было похоже. Итак, плату с четырьмя тысячами отверстий можно было засверлить за 400 секунд, примерно за семь минут. При ручном сверлении на это уходила рабочая смена, а то и две. Не говоря о качестве, производительность возрастала почти в 70 раз, а если учесть, что станок сверлил сразу четыре платы, то почти в 300 раз. 

Надежды и разочарования

Мы все полагали, что Фантомас (ого-го, человечище!!!) всем им в Политбюро ЦК КПСС докажет, что асинхронники с цифровым управлением лучше и дешевле, чем дорогие движки постоянного тока с постоянными магнитами. 
Поначалу все шло хорошо. Оказавшись в Академгородке, Фантомас снисходительно посмотрел на разработку одного академического КБ. А выступая, упомянул про наш станок и призвал к сотрудничеству с отраслевой наукой. Все подумали, что президент Академии наук СССР специально заехал в отраслевой институт, чтобы взбодрить академические коллективы, показать на чужом примере, к чему следует стремиться сибирским ученым. Никто и не подумал, что Фантомаса похитили и вернули. С рассказом о его выступлении мне в тот же вечер позвонил мой друг-журналист. Несмотря на позднее время, я обзвонил всех участников операции. Все порадовались, а кое-кто уже посмотрел сообщение о выступлении Фантомаса по телевизору и, встречь мне, выражал полное удовлетворение. Следующий рабочий день был праздником… 
Но шли дни, а доказательства последствий умыкания Фантомаса не проявлялись. Более того, с началом составления планов на будущий год выяснилось, что финансирование станочной тематики по министерству было свернуто. Наш главк, Главэлектротрансмаш, должен был заниматься транспортным электромашиностроением, а станочный электропривод был для него непрофильным. В главке прикрыли финансирование скоростных сверлильных станков, которые были частью технологии советской электроники, а совсем не транспорта. И нигде в другом месте финансирования не открыли. 
Что я говорю! Финансирования создания этого станка и раньше не было. Кто бы тогда дал деньги на сверлильный станок из гранита?!  В институте был заведен такой порядок: каждый отдел пятую часть заработанных денег отдавал на задел.  И все знали, что раз в пять лет будут целый год работать не за деньги, а из собственного интереса. Со стороны трудно представить, что это такое — четыре года ждать и готовиться, что вот-вот наступит время, когда никаких сроков и никакой военной приемки, сплошной кайф. Даже не в свободном полете, а в ожидании, что он придет.
Кстати, фирма Хитати придумала эту систему за 10 лет до того, как она была принята у нас в министерстве. Да и то с гарантией — только в новосибирском НИИКЭ, лучшей проекто-конструкторской организации в советской электротехнической промышленности. Хотя метод, может быть, работал и в иных советских отраслях, мне это было неизвестно тогда, как неизвестно и сейчас. Так что Фантомас увидел чудо, сочиненное вскладчину. И одна из просьб 
НИИКЭ к нему была в том, чтобы открыть финансирование подготовки серийного производства станков СМ-600.
Досталось же совсем другое. Городские власти Новосибирска решились на ремонт Дворца бракосочетаний — дело, напрямую к электроприводу не относящееся. Но близкая к партийному начальству директриса Дворца присмотрела как временное пристанище первый этаж нашего института. Он был очень удобно расположен в самом центре города, на углу улицы Советской и Вокзальной магистрали. Правда, находилась там та часть института (КБ), разработки которой относились к военной тематике. Горком КПСС неожиданно решил, что институт должен освободить занимаемый КБ первый этаж для временного размещения Дворца бракосочетаний на два года ремонта его здания. Ни до, ни после этого решения было нелепо обращаться в суд и совсем уж смешно — в прокуратуру. В институте просто стали тянуть резину. Упомяну, что у директора Алима Ивановича Чабанова и до этого отношения с горкомом были натянутыми — не выполнил какое-то поручение, что-то не оправдал.
Но вот пришел день, когда терпение органа КПСС лопнуло, и милиция стала выкидывать на тротуар ящики с секретными документами. Естественно, что охрана, которая за них отвечала головой, стала возражать милиционерам кулаками. Хорошо, что ребята оказались с умом, до стрельбы дело не дошло, хотя оружие было и у тех, и у других. Но, скорее всего, патронов не было ни у кого. Дрались, впрочем, увлеченно, от души. Удивительно, что  никого не задержали: подрались и разошлись. Потом знакомые ребята-разработчики с матерками вытаскивали свои чертежи и записи из сугробов. Первый этаж вдоль улицы Советской все же освободили для бракосочетаний, на ящики составили опись и увезли в менее выпирающее место. Но факт откровенно вызывающего неповиновения был налицо. К руководству НИИКЭ следовало принять показательные меры. Как и в случае с директором Русаевым, добрые люди известили, что назавтра соберется бюро Новосибирского горкома КПСС. 
События, происшедшие далее — сплошное дежавю. Как и в случае с Владимиром Ивановичем Русаевым, ночью прилетел человек из Министерства электротехнической промышленности с приказом по министерству, подписанному министром три дня назад. Алима Ивановича Чабанова, оказывается, еще до стычки с местной милицией отправили на отстающий участок в украинский город Черкассы. И вновь из-за отсутствия обвиняемого не получилось исключить директора из партии.  В Черкассах Чабанову дали в распоряжение проектный институт и два многоквартирных дома для заселения их семьями сибиряков. Так в малоизвестных миру Черкассах появился мирового уровня научно-исследовательский центр по станочному электроприводу. Постепенно в течение последующего года вслед за Чабановым уехали, шутка сказать, почти двести новосибирских специалистов по электроприводу. Умный Чабанов выдергивал золотой фонд не только из НИИКЭ, но и (крайне избирательно) из заводов и вузов Новосибирска. 
Практически всем сибирякам, приехавшим на Украину, сразу давали квартиры. По советским меркам «сразу» означало в течение двух-трех лет. Это и есть сразу. Когда после перестройки и гласности мои друзья, всего шестьдесят человек из двухсот, вернулись в Новосибирск, то работать по возвращении им уже было негде. Второго разгона институт не пережил. Осталось название организации, которая сдавала и сдает до сих пор в аренду помещения бывшего знаменитого проектного электротехнического института в центре Новосибирска — на углу Вокзальной магистрали и улицы Советской. Как проезжаю этот перекресток, будто кто-то ударяет в плечо… 
Вернувшиеся с Украины, приводчики разбрелись кто куда. Некоторые поработали челноками с направлениями на Урумчи и Стамбул. А когда время челноков ушло, начали заниматься ремонтом всего, что забрело за это время из-за границы: от компьютеров и принтеров до автомобилей и холодильников. Двадцать человек из двухсот вообще не вернулись в Сибирь, а уехали в Германию. Среди них были четверо сибирских немцев, а возглавлял немцев и всю двадцатку Игорь Зильберг, руководитель разработки станков СМ-600, человек уникальный, дважды чемпион мира по авиамодельному спорту. Он и другие немцы помогли прочим обустроиться и пообвыкнуть  в Бундесреспублике. Там их заметил бывший наш конкурент, компания Бош. Бывший, поскольку мы теперь ему не конкуренты. В каталоге этой компании и появился потом беззвучный станок с гранитной плитой, ради которого я когда-то украл Фантомаса. 
Думаю теперь: бесполезное это дело — Фантомасов воровать. Хотя некоторый эффект от события был, даже два. Больше, правда, для меня, чем для советской индустрии. Когда я вновь вернулся в Академию наук, то с интересом смотрел на нервных выступающих с трибуны и горячих их оппонентов, не менее ярко возражающих с места. Последние опасались растерять по дороге к трибуне сочность и неотразимость своего краткого выступления. Были и такие, что, напротив, шли к трибуне не спеша, под восторженное молчаливое ожидание присутствующих: «Ну, этот сейчас задаст». Я смотрел на увлеченных соседей и не верил, что был таким же. Если бы не НИИКЭ, таким бы и остался. Второй эффект, также личный: каждый год руковожу выпускными работами нескольких студентов и магистрантов. Каждого стараюсь оценить: сможет ли он при случае украсть Фантомаса? И радуюсь как родному, когда такой встречается.
Юрий Воронов
Все фото из архива автора
 
 
Просмотров: 130