Ближайшие российские конференции:
 
 
Сервис предоставлен Конференции.ru ©

До царя далеко...

№ 1-2(148-149), 22.02.2018 г.
Однако то, что представляется как приговор для любых разговоров о либерализации в нашей стране, на деле является родовым свойством для всех государств, возникших на обширной территории центральной и северной Евразии, и имеет глубокие исторические корни. Начиная с Тюркских каганатов (и, возможно, ранее) верховная власть максимально удалена от «земных» проблем. С одной стороны, это придает ей сакральность, но с другой — делает ее предельно уязвимой: как только правитель ослабевает, элиты моментально от него отрекаются.

Порядок ради торговли

Оговоримся сразу: этот текст не претендует на статус политологического исследования. Все факты, которые будут приведены ниже — предмет изучения исторической науки. И хотя один из основных постулатов логики говорит о том, что любые аналогии не являются достаточным основанием для умозаключений, эти факты важны для широты восприятия ситуации. Ведь то, что кажется на первый взгляд уникальным, при рассмотрении сквозь призму широкого исторического контекста таковым не является. И еще одна оговорка — для историков, которым, возможно, попадет этот текст. Это не научный журнал, а потому в этом тексте есть, вероятно, излишне вольные трактовки для академической среды, но, скорее всего, вполне допустимые для популяризации тех или иных утверждений.
Итак, Тюркский каганат — это одно из первых известных нам государств центральной и северной Евразии, предопределившее ход истории этой территории на столетия вперед. Каганат был образован в середине VI века нашей эры и просуществовал сравнительно недолго — всего около полувека, распавшись на Западный и Восточный каганаты. Он занимал территорию от нынешнего Китая до Крыма, в том числе почти наверняка — Алтай, Прибайкалье и юг Западной Сибири. Территория — 13 миллионов квадратных километров, что всего на треть меньше территории нынешней Российской Федерации, сопоставима с территорией империи Цин или французской колониальной империи периода ее расцвета, а также в два раза больше Римской империи.
Даже не вдаваясь в детали организации власти, видно, что у Тюркского каганата и России много общего. Первое — каганат был создан для обеспечения безопасности на всем протяжении так называемого «Великого шелкового пути». По существу, на несколько столетий (в том числе и после распада каганата) тюрки стали монополистами в организации торговли между Европой и Китаем. «Порядок ради торговли» — этот принцип потом будет исповедовать и Чингисхан, а чуть раньше — русские князья, задача которых, в конечном счете, состояла в организации торговли на своем «шелковом пути» — знаменитом в русской истории «Пути из Варяг в Греки». Собственно, то, что мы сейчас называем «централизованным Русским государством» и родилось после объединения Новгорода и Киева под властью Олега — де-факто, создание зоны торговли по оси «север-юг». 
Вторая схожая характеристика заключается в самом определении слова «тюрк». Великий востоковед Владимир Бартольд еще в начале XX века убедительно доказал, что «тюрк» — понятие не этническое, а политическое. А уже его предшественники вывели это слово из понятия «тюркон», которым именовали молодых неженатых воинов, основную составляющую войска каганата. «Политическое идет впереди этнического» — этот принцип затем используют монголы, русские правители и советские государственные деятели. «Новая историческая общность людей — советский народ, который представляет собой союз всех трудящихся СССР» — чем это принципиально отличается от «молодых неженатых воинов», наименование которого затем было перенесено на целый народ и стало фактически этническим? Тюрская группа языков, тюрские народы (алтайцы, башкиры, татары и т. д.) — все это теперь воспринимается как этническая характеристика конкретных людей. Аналогичную гиперболу в свое время пережило (точнее, переживает) и понятие «русский», превратившись из обозначения принадлежности к княжеской дружине («руси») в этноним, вокруг которого ломают копья националисты, либералы и патриоты.
Тюркам, чтобы превратиться из «класса воинов» в «народ», понадобилось более тысячи лет. Представляется, что «русским» нужно примерно столько же, а это значит, что от конца процесса (если считать его началом примерно XII век) нас отделяет около двух веков. А пока мы как нация — в процессе становления, то есть нуждаемся в «заменителе» национального единства. Таковым, за неимением этнического, выступает религиозное. В этом смысле мы пока ничем не отличаемся от ситуации, которую современный тюрколог Людмила Шерстова описала так: «В сознании людей XVI—XVII века понятие «русский» было равнозначно понятию «православных», то есть этническая идентификация была настолько не выраженной, что подменялась и подкреплялась конфессиональной». Отсюда, кстати, такое сложное самоопределение графы «национальность» в переписях и появление многочисленных «сибиряков», «эльфов» и т. д. 
Наконец, третье сходство, которое бросается в глаза уже на первый взгляд — это огромные (причем единые, без границ вроде морей и океанов) территории, становящиеся пространством межцивилизационного диалога. Или, проще говоря, местом, где все «перемешиваются» со всеми. Здесь нет никаких «особых» путей: когда все перемешано, то и пути предельно интернациональны. Так, принято считать, что Сибирь — это медвежий угол исторического процесса, втянутый в цивилизацию только с приходом русских. На самом деле все совершенно не так.  Западная Сибирь на протяжении последних тысячелетий являлась местом активного межцивилизационного диалога. Главная причина — проходящая здесь граница двух существенно отличающихся друг от друга природных зон — степи и тайги, а также перекрещивание традиционных для  Евразии торговых путей «восток–запад» и разветвленных речных систем «север–юг». 
Уже на рубеже I—II тысячи лет до н. э. археологи фиксируют связи насельников Кулундинской степи с крупными земледельческими центрами Средней Азии — вплоть до образования чего-то вроде «торговых факторий» среднеазиатских государств на территории обширной периферии по аналогии с греческими торговыми центрами на берегу Черного моря. К тому же, по крайней мере, юг Западной Сибири уже с середины I тысячелетия до н. э. был включен в торговый обмен в рамках образовавшегося Шелкового пути (его северных ответвлений) и других торговых путей, соединявших восток и запад Евразии. На деле это означает, конечно, не только торговые коммуникации, но и активный обмен политическими и культурными традициями. 

Властвуют над людьми, а на земле живут

На тюркской политической традиции мы, конечно, остановимся особо. Всем окончившим советскую среднюю школу (традиции которой в общих чертах живут и по сей день — в общественных науках уж точно) доподлинно известно, что за первобытно-общинным строем наступал рабовладельческий, а затем как по нотам — феодализм, капитализм, коммунизм. Однако к советским историкам беда пришла, откуда не ждали: Карл Маркс вывел свою гипотезу, исследуя западный тип цивилизации, а феномен кочевых империй (Тюркский каганат был именно такой) им всерьез никогда не брался в расчет. Именно поэтому все попытки описать каганат, Монгольскую империю и ее осколки — Казанское, Астраханское, Сибирское ханства и т. д. — через призму «феодализма» успехом не увенчивались.
Причина проста — отсутствие частной собственности на землю. В мировоззрении кочевников нет даже допущения, что землей можно владеть как собственностью. А раз нет «феода» (земельного надела), то и классического «феодализма» («феод» — земельный надел), при котором властитель является верховным собственником, жалующим за служение право пользования земельными наделами, здесь не было.
А что же было? Были улусы — сильные региональные военно-административные объединения. Причем, улус — это не территория, а люди, кочевники. Сегодня твой улус здесь, а завтра — на тысячу километров западнее. Различие принципиальное, которое алтайский этнограф Евгений Залкинд описывал так: «Если на Западе короли жаловали земли вместе с обитающими на них людьми, то у номадов же происходило наоборот: люди жаловались вместе с осваиваемыми ими пастбищными территориями». Ментально это обосновывалось простым тезисом: «властвуют над людьми, а на земле живут». Над землей властвовать нельзя, как нельзя властвовать над птицами, водой или воздухом — это для кочевника уму непостижимо. И такой порядок сохранялся здесь столетия. Сравните, например, с описанием сибирских волостей XVII в. (с которых русские собирали дань), данным деканом истфака Курганского госуниверситета Денисом Маслюженко: «Основой формирования и существования ясачной волости служила не территория, а податное население. Соответственно, территория была вторична, а первичным, как это ранее было для кочевых обществ, — население, которое могло достаточно легко перемещаться».

Власть — понятие взаимообязывающее

Такой, казалось бы, незначительный ментальный нюанс на деле существенно меняет расклад политической жизни. Каган (хан) — это правитель, которому подчиняется не территория и даже не народ в целом, а «всего лишь» другие, локальные правители. Верховная власть в тюркской политической традиции предельно отдалена от земли — и в прямом, и в переносном смысле. Отсюда есть, по меньшей мере, два следствия: верховная власть сакральна и божественна, но эта же самая власть и предельно нестабильна. Со свойственной ему лаконичностью, эту ситуацию лучше всего описал Лев Гумилев: «…покорность в степи — понятие взаимообязывающее. Иметь в подданстве 50 тысяч кибиток можно лишь тогда, когда делаешь то, что хотят их обитатели. В противном случае можно лишиться и подданства, и головы».
Все перечисленные свойства верховной власти приводят и к тому, что в любой стране — наследнице тюркской политической традиции формируются сильные «низовые» ячейки власти, которые берут на себя функцию обеспечения стабильности в любых политических условиях «в столице». Дискуссия об устройстве этих «ячеек» в науке, по сути, только начинается, но все основные мнения можно свести к двум. Первое высказал уже упомянутый Залкинд, признавая, что субъектом эксплуатации здесь является зажиточный общинник, «не располагающий в своем хозяйстве достаточными трудовыми ресурсами и восполняющий этот недостаток эксплуатацией в этой старинной форме, (который) был никем иным, как феодалом, ибо именно последний является получателем феодальной ренты, независимо от ее формы».
Второй способ интерпретации наличествующих социально-политических отношений в привычных нам дефинициях предлагает казахский исследователь Жамбыл Артыбеков, делающий акцент не на экономическом, а на социальном аспекте функционирования общества. Крепкие социальные и генеалогические связи — основа для стабильной социальной коммуникации в условиях больших территорий и низкой плотности населения, а потому «главное отличие (от социальной структуры Запада) состоит в том, что социальные связи внутри общества не детерминированы экономическими отношениями, скорее они напоминают концентрические круги расположения, контуры которых обусловлены сословными и генеалогическими отношениями». То есть низовая «ячейка» — это социально единый организм, для которого политические границы весьма условны. 
В такой политической диспозиции задача верховной власти — снабжение «ячеек» различными ресурсами: финансовыми, людскими и т. д. Как только это снабжение пропадает — региональные элиты моментально предают верховного правителя. Именно это, во многом, обуславливало большинство завоевательных походов в тюркском мире — в том числе так называемое «татаро-монгольское нашествие» на Русь.  Постепенно такое положение дел пронизывает все стороны жизни и воплощается в ритуалах. Так, уже в ритуале возведения на престол одного из сыновей Угедея (сын Чингисхана) европейский путешественник Плано Карпини описывает условия, которые выдвигает новому государю военно-административная элита. «Татарские начальники усадили этого хана на кусок войлока и сказали ему: «Уважай великих, будь справедлив и деятелен ко всем, иначе станешь таким жалким, что у тебя не будет даже войлока, на котором ты сидишь».
Что это должно (может) напоминать отечественному наблюдателю? Сильные низовые «ячейки» — это, конечно, дореволюционные крестьянские общины, но и в современной истории  это сильные региональные элиты, остающиеся при своем после смены верховной власти. Вчера был членом КПСС, сегодня — «Единой России» — это не политическое предательство, а всего лишь соблюдение тюркских политических традиций. А воплощение «предупреждения» внукам Чингисхана мы могли наблюдать в конце 1980-х: как только верховная власть оказалась ресурсно несостоятельной, то политическая лояльность региональных элит моментально закончилась. По существу, империя Чингисхана и Советский Союз распались в силу одних и тех же причин. 
Собственно, и рецепты верховной власти за минувшую тысячу лет не изменились. Основной способ борьбы с сильными региональными элитами — их перемешивание. В XIII веке Чингисхан делал это несколькими способами: постоянный пересмотр состава и «границ» улусов, наличие на территории улуса одного локального правителя какого-то имущества другого. Сегодня этот же эффект достигается кадровыми межрегиональными ротациями: губернаторов, генералов и даже адмиралов.
Кстати, на примере империи Чингисхана видно, что случается, когда верховная власть ослабевает. На протяжении всего XIII века его потомки постепенно эволюционируют из «заместителей хана на определенной территории» (выражение историка Георгия Вернадского) в полноценных региональных властителей. Это находит отражение и в ритуальной жизни империи. В XIII в. курултаи продолжают проводиться, однако их первоначальный смысл выхолащивается: уже в этот период, по оценке историка Александра Юрченко, «остается лишь скрытая мотивация (курултаев): непосредственный, личный контакт верховного правителя со своими наместниками из отдаленных областей для подтверждения последними лояльности верховной власти». Однако постепенно и этот обычай сходит на нет. Уже с XIV в. упоминания о курултае как органе, принимающем стратегические решения в Золотой Орде, фактически отсутствуют. На территории единой империи начинают появляться региональные ханства. Все эти образования проходят три основных этапа: периферийный удел во главе с наместником, сепаратистская область со знатью, претендующей на ханское достоинство, наконец, обособленное государство, подчиняющееся центру лишь формально. Перечислять фамилии аналогичных «наместников» из 1980—1990-х гг., полагаю, излишне.

«Русь обязана своим величием ханам»

Здесь самое время для обозначения еще одного важного тезиса, который подспудно уже был введен в нить рассуждений. Речь идет о допущении, что Московское государство находится внутри тюркской политической традиции и, строго говоря, является одним из преемников Тюркского каганата. Этот тезис может показаться революционным — но только человеку неподготовленному, всерьез верящему, что официальный пропагандистский лозунг «Москва — третий Рим» вполне описывает политическую реальность нашей страны.
Русь переняла у тюркских государств (каганаты, Монгольская империя и ее осколки и проч.) многое. Во-первых, титулатуру. Первые русские князья именовали себя вовсе не «князьями», а «хаканами» (каганами), только через 500 лет став «царями». Во-вторых, принципами устройства административного аппарата Русь обязана Монгольской империи. До сих пор львиная доля терминологии в той же фискальной — тюркская: таможня, деньги и т. д. А известный по школьным урокам истории «великий князь» — это тюркский «апа-тархан» или татарский «беклярибек», «князь князей», который выступал своего рода главой «профсоюза» князей в отношениях с ханом. Наконец, описываемое выше устройство власти в тюркской политической традиции вполне релевантно принципам функционирования древнерусского государства, когда все «государство» князя сводилось к его дружине, а остальное — владение удельных правителей (вспомним князя Игоря, убитого древлянами за несправедливое требование дани — это то самое гумилевское «понятие власти в степи — взаимообязывающее»). Даже формы «конструирования» государства схожие — объединение разношёрстных народов через единую религию. Эта техника будет применена в русских княжествах, в монгольском государстве Чингисхана, в Сибирском ханстве Кучума и других политических объединениях.
«Москва обязана своим величием ханам», — писал в XIX веке великий русский историк Николай Карамзин. Это следует воспринимать, в том числе, буквально на уровне самоощущения — есть все основания полагать, что после распада Золотой орды и освобождения от формального подчинения ханам московские великие князья стали постепенно примерять на себя роль «собирателей» земель Джучиева улуса, ощущая себя правопреемниками монгольских ханов и считая те же Казань, Астрахань и Сибирь вместе с Югрой своей вотчиной (улусом). Можно предположить, что схожие амбиции имели правители и других осколков золотоордынского мира, в том числе и Сибирское ханство. Это было противостояние равных, прежде всего схожих по политической традиции государств. Отсюда — отсутствие в Сибири такого отношения к аборигенам, которое было нормой в Северной Америке, вплоть до почти полного уничтожения отдельных народов. И дело тут не в каком-то особом «великодушии» русских в противовес колонизаторам Америки. Нет, просто, по словам Шерстовой, «оказавшись в Сибири, русские принесли туда евразийское этногенетическое и субстратное наследие, которое ментально не противопоставляло их этносам Северной Евразии, не предполагало «национального высокомерия» по отношению к ним». Проще говоря, они были точно такие же, как сибирские аборигены.

Московский царь — Сибирский хан

Оставив в стороне многие стороны присоединения Сибири к Московскому государству, остановимся на проблеме позиционирования русских царей перед новыми подданными. Как объясняли сибирским аборигенам представители царской администрации обоснованность и легитимность новой власти? Через превосходство или большую «цивилизованность»? Ничуть. Живя в единой политической традиции, московские цари прекрасно понимали особенности восприятия власти новых подданных. Системы государственного управления в Сибирском ханстве и Московском царстве были весьма близки — настолько, что, присоединяя обширные территории Зауралья, московские цари просто «перевели» на себя ясак, уплачиваемый ранее сибирским ханам, о чем говорил в XX веке один из основоположников научного исследования средневековой Сибири Сергей Бахрушин. Ситуация также не уникальна: за полвека до присоединения Западной Сибири ровно такой же стратегии Москва придерживалась и в Казанском ханстве — московский государь объявлялся преемником казанских ханов, о чем подданных извещали специальные грамоты. 
Сохраняя и подчеркивая преемственность к прежней власти,  московские цари де-юре сохраняют Сибирское ханство, становясь «по должности» его правителями. А сибирские народы присягают не абстрактному Московскому государству, а, как замечает современный академический исследователь Вадим Трепавлов, «лично «белому царю», как когда-то присягали хану Золотой орды. По его же выражению, «в составе российского государства на протяжении нескольких столетий существовали территориальные подразделения с неодинаковым юридическим статусом». Де-юре Сибирское ханство сохранялось вплоть до реформ Петра I — то есть более двух веков после формального присоединения к Москве. Получается, что и нынешняя ситуация, когда в составе страны имеются территории «с особым статусом» — не более чем обычное дело в тюркской политической традиции. 
Подведем итоги. Власть в тюркской политической традиции — понятие особое. Это понятие сакральное, с налетом патриархальности, а носители указанной традиции воспринимают власть не столько как социально-политическую, сколько как ментальную, духовную категорию. В силу указанных причин власти присущи несколько важных параметров: всеохватность (пронизывает все сферы жизни человека и общества), магическая сакральность (максимальная удаленность от «земли», нечто далекое и недостижимое), персонифицированность. Последнее трактуется широко: власть хотя и воплощена в монархе, но монарх — не столько конкретная фигура, сколько абстрагированный, «идеальный» образ. 
Московское государство, длительное время находившееся в контактах с тюркским миром, в том числе три столетия бывшее его непосредственной частью («монгольское иго»), не могло не перенять эти политические традиции. Это не приговор и не проклятие, а нечто вроде генотипа, изменить который крайне проблематично. Хотя говорят, что современная наука и здесь добилась существенных результатов.
Сергей Чернышов,  
кандидат исторических наук
 
Просмотров: 709