Ближайшие российские конференции:
 
 
Сервис предоставлен Конференции.ru ©

Соболиная игла

№ 5(152), 30.05.2018 г.
Окончание, начало в № 3
 

Современная экономика

Прежде чем переходить к развязке и описывать влияние активной эксплуатации [пушных] ресурсов Западной Сибири на местную экономику, коротко опишем то состояние, которое имела эта экономика к концу 1570-х годов (поход Ермака, напомним, начался в 1582).
«Ядро» Сибирского ханства, территория в районе современных Тобольска и Тюмени, являлось местом многоукладной хозяйственной деятельности. Прежде всего это развитие земледельческой культуры. Из летописей известно, что когда Ермак пришел к Чимги-Туре (на ее месте располагается нынешняя Тюмень), то нашел около него оседлых татар, богатых хлебом и скотом, так что казаки не нуждались в съестных припасах. Другим элементом хозяйственной системы здесь было скотоводство, хотя и не такое развитое, как на юге Западной Сибири. Ближе к северу (зона лесотундры) располагаются ареалы охоты и рыболовства, но и здесь исследователи отмечают наличие комплексного хозяйства. Так, у вогулов и остяков (нынешние ханты и манси) археологи фиксируют в это время наличие пастбищ для скота и покосов для заготовки сена. Более того, те же селькупы занимались не только хлебопашеством, но и выращиванием собственного табака «чопе», который производили на специально расчищенном в тайге маленьком поле. 
Отдельно отметим наличие у аборигенов Западной Сибири металлургических производств. Исторически сырьевая база сибирской металлургии была локализована в Притомье (верхнее и среднее течение Томи, нынешняя Кемеровская область), причем она являлась для этих мест традиционной на протяжении многих веков. Так, уже в IX веке енисейские кыргызы собирали с местных народов дань железными изделиями (котлы, таганы, тазы, удила, стремена, ножи, наконечники стрел, сабли, панцири и др.). Обрабатывающие мощности располагались как в местах добычи, так и ниже по течению Томи и Оби — вплоть до поселений остяков и селькупов (нынешний Ханты-Мансийский АО). Именно аборигенные металлургические мощности  стали основой для развития русской металлургии в Сибири в XVIII веке.
Западной Сибири повезло еще и в том, что с севера на юг ее пронизывают мощные речные артерии, способствовавшие развитию внутренней торговли. В результате мы видим здесь самодостаточный с точки зрения обеспечения хозяйственных нужд регион. Так, уже в XII веке в новгородских летописях у северных племен в низовьях Оби отмечается наличие железных инструментов (из Притомья). Взамен шорцы получали продукцию оленеводства и пушнину, а в центре этой территории располагались земледельцы и скотоводы. Таким образом, в середине XVI века сибирские аборигены вовсе не были исключительно охотниками и рыболовами (интерпретация, традиционная для все тех же постсоветских краеведческих музеев), а имели полноценное для своего времени хозяйство и мощные внутренние торговые связи.

Зачем работать, если можно добывать

Однако во второй половине XVI века у местных жителей «открываются глаза». Они видят, что для личного блага проще заниматься пушным промыслом, чем вести рискованное для Сибири земледелие или заниматься технологически сложной металлургией. Пушнину здесь добывали и ранее, однако почти исключительно ради мяса и одежды, реже — для незначительных обменных операций с соседними народами. Скажем, по представлению автора сказания «О человецех незнаемых на восточной стране и о языцех разных», написанного в конце XV века, «люди за Югорской землею «платье носять соболие и оленье», «платье соболие и рукавицы и ногавицы, а иного платиа у них нет, ни товару никоторого». 
К XVI в. пушной промысел становится товарным, т. е. его продукт предназначается не столько для собственных нужд, сколько для продажи вовне. В чем причина резкого поворота местного населения в сторону пушного промысла? Ответ простой: сверхприбыль, не требующая к тому же особенных профессиональных усилий. В Приобье закупочная цена на одну соболиную шкурку в конце XVI века составляла 1 рубль. Две-три шкурки, добытые охотником на промыслах, давали, по разным подсчетам, уровень дохода, сопоставимый с тем, который человек мог получить, год занимаясь тем же сельским хозяйством. А 5—10 рублей — это уже стоимость добротной крестьянской усадьбы. Давайте поставим себя на место рядового жителя Сибири, который делает этот мучительный выбор, не особенно мучаясь перспективами деградации местной экономики на промежутке 30—50 лет. Конечно, он выберет пушной промысел.
Быстрый и высокий доход получали не только сами добытчики. Все участники торговой цепочки, от лесов Западной Сибири до Лондона, получали прибыль, исчисляемую не сотнями — тысячами процентов. При закупочной цене в 1 рубль в Приобье на международных рынках соболиная шкура стоила уже 200—300 рублей. Даже при наличии нескольких перекупщиков и транспортировщиков нетрудно посчитать, что каждое звено получало 1—3 тысячи процентов прибыли. Такому позавидуют сейчас даже нефтяники. Отсюда можно сделать вывод: хотя и специализированных исследований на этот счет пока не существует, инвестиционный проект под названием «поход Ермака в Сибирь» для Строгановых почти наверняка оказался сверхудачным.
В результате к началу XVII века (то есть через 20—30 лет после начала похода Ермака) Сибирь становится типичной сырьевой окраиной страны. Это подтверждают данные экспортно-импортных операций, скрупулезно подсчитанных на основании сибирских таможенных книг Олегом Вилковым. В структуре экспорта здесь ожидаемо преобладала пушнина — в XVI—XVII веках на ее долю приходилось 40,6% совокупной номенклатуры и 58,1% товарной стоимости, на втором месте по объемам экспорта стояла бобровая и кабаржиная струя — ароматическое и лечебное снадобье. Таким образом, почти две трети экспорта из Сибири в стоимостном выражении давал пушной промысел. А в целом казна Русского государства в первой четверти XVII века до половины своих доходов имела именно от пушного промысла Сибири. 
Это привело к довольно логичному следствию — другие отрасли хозяйства уверенно деградируют на протяжении всего XVII века. Все меньше энтузиастов готовы заниматься производством в ситуации, когда все вокруг зарабатывают на добыче. Так, во всем Среднем Приобье полностью исчезают керамическое, ткацкое и металлургическое ремесла, и после русской колонизации дефицит продукции, скажем, ткацкого производства приходится заменять привозными товарами из Китая, Бухарского государства и позднее — Русского государства. 

Назад в будущее

Именно деградация хозяйственной жизни вела к упрощению социально-политических отношений в среде аборигенов Сибири. Так, в условиях высокой динамики сменяемости аборигенных князей внутри местных государственных образований возрождается традиционная форма коллективного правления — вече. Упрощение аборигенной социально-политической жизни вело к нарастанию признаков архаизации и в повседневных общественных отношениях. Например, еще в XV—XVII веках исследователи отмечают существование «больших семей», а уже с XVIII—XIX в. появляются сообщения исследователей о родовых отношениях в аборигенных сообществах. По выражению  томского историка Галины Пелих, «возрожденные формы родо-племенного быта были поставлены на службу колониальным властям». 
Еще один показатель этих процессов — постепенное затухание жизни в оставшихся аборигенных городах Западной Сибири. Как замечал отечественный археолог-востоковед Леонид Кызласов, «к началу XVIII века собственно сибирских автохтонных городов не существовало. Такова цена, которую сполна уплатили коренные сибиряки за насильственное их порабощение».
Собственно, именно в таком состоянии местные народы и обнаружил фактически первый академический исследователь Сибири Герхард Фридрих Миллер, в 1730-е годы начавший большую экспедицию за Урал. В силу ряда причин, именно в трудах Миллера сохранились многие оригинальные документы по дорусской и ранней русской истории Сибири (оригиналы утрачены в пожарах и т. д.), кроме того, именно он написал первый академический труд по истории Сибири, до наших дней во многом определяющий представления историков о прошлом этого края. Во многом именно концепция Миллера стала основой для современных учебников по истории Сибири — с отсталыми аборигенами и цивилизующими их русскими. Примечательно, что Миллер, скорее всего, был предельно честен и описывал именно то, что видел. Однако он видел результат реализации сырьевой модели экономики на отдельно взятой территории — и больше ничего.
Дальнейшее развитие событий, кстати, выглядит следующим образом. К середине XVII века русские и аборигенные промышленники выбивают соболя из более или менее доступных для логистики территорий Западной Сибири, и ареал промысла смещается все дальше на восток. Охота и эксплуатация ресурсов идет хищнически, о долгосрочных последствиях никто не заботится. К тому же накладывается и фактор глобальной торговли. Первая треть XVII века — это период активного освоения восточного побережья Северной Америки (например, Нью-Йорк был основан в 1624 году), которое по мере создания здесь инфраструктуры становится более привлекательным для торговли, чем Сибирь. Возить товар морем во все времена дешевле, чем сушей. В результате к 1650-м годам значение сибирской пушнины резко сокращается. На мировых рынках она больше никому не нужна, а внутренний обеспечивает лишь небольшую часть прежних закупочных объемов. К тому же цены на внутреннем рынке кратно ниже, чем на европейском. 
Драма состояла в том, что к этому же времени уже третье-четвертое поколение сибиряков в основном специализировалось на пушном промысле. Грубо говоря, у тогдашних современников и отец, и дед и, скорее всего, прадед — все «били соболя». Хотя бы в силу этого «соболиная игла» казалась вечной, а все досужие разговоры о том, что пушнина когда-то закончится, скорее всего, считались не более чем апокалипсическими прогнозами и не воспринимались всерьез. Тем не менее при жизни следующего поколения такая модель сырьевой экономики рухнула, и живущие в Сибири аборигены так всерьез и не приспособились к новым условиям. Они к ним адаптировались, разве что, архаизируя социальную жизнь и возвращая политические институты к их первобытному состоянию. Социально благополучному и богатому обществу вожди не нужны, они появляются только там, где такая форма власти призвана нивелировать нестабильность примитивной экономики.
Сергей Чернышов, кандидат исторических наук

 

Просмотров: 94